Как нарисовать птицу стихи


Жак Превер. Как нарисовать птицу

Жак Превер (1900-1977 гг.) - знаменитый французский писатель, сценарист, поэт, творческий путь которого начался в 30-х годах прошлого столетия.

Превер - автор объемных поэм, многочисленных песен, сценариев фильмов, стихов. 

Все звезды французской эстрады 30-70 годов ХХ века имели в своем репертуаре песни на слова Превера. Коронным исполнением в программе Эдит Пиаф были преверовские "Мертвые листья".

В 1954 году за те же "Мертвые листья" Ив Монтан награждается "Золотым диском" по случаю продажи миллионного экземпляра этой пластинки в его исполнении. 

Вершиной творчества Превера считается фильм по его сценарию "Дети райка", который был признан жюри из 600 специалистов лучшим кинематографическим произведением века и решением ЮНЕСКО в числе еще трех лент объявлен мировым достоянием культуры.

Жак Превер был романтик, бесшабашный бродяга без своего угла, мечтатель и большой трудяга. Политикой он не занимался. Но в нем самом, в его творчестве, в поведении - во всем проявлялось цельное, бескомпромиссное отношение к окружающей жизни: антимилитарист, антиклерикал, ненавистник буржуазии, обывательщины, любой казенщины. Чтобы не попасть на военную службу, притворялся сумасшедшим... Как-то за рюмкой кальвадоса в ресторане "Куполь" Сальвадор Дали заметил: "Жак воюет с ненавистным ему злом не бомбами, а петардами".

Стихи Превера хотя и не рифмованы, но построены так, что этого не чувствуется, и они воспринимаются читающим и слушающим легко и органично. Нет в его стихах и знаков препинания. На вопрос: "Почему?", он отвечал: "Я вываливаю груду слов о том, о чем хочу сказать, не собираясь никому навязывать, как их следует читать, произносить. Пусть каждый делает это, как он хочет - по своему 

настроению, со своей интонацией".

Жак Превер. Как нарисовать птицу. 

Сперва нарисуйте клетку

с настежь открытой дверцей,

затем нарисуйте что-нибудь

красивое и простое,

что-нибудь очень приятное

и нужное очень

для птицы;

затем

в саду или в роще

к дереву полотно прислоните,

за деревом этим спрячьтесь,

не двигайтесь

и молчите.

Иногда она прилетает быстро

и на жердочку в клетке садится.

иногда же проходят годы -

и нет

птицы.

Не падайте духом,

ждите,

ждите, если надо, годы,

потому что срок ожиданья,

короткий он или длинный,

не имеет никакого значенья

для успеха вашей картины.

Когда же прилетит как нарисовать птицу стихи к вам птица

(если только она прилетит),

храните молчание,

ждите,

чтобы птица в клетку влетела;

и, когда она в клетку влетит,

тихо кистью дверцу заприте,

и, не коснувшись ни перышка,

осторожненько клетку сотрите.

Затем нарисуйте дерево,

выбрав лучшую ветку для птицы,

нарисуйте листву зеленую,

свежесть ветра и ласку солнца,

нарисуйте звон мошкары,

что в горячих лучах резвится,

и ждите,

ждите затем,

чтобы запела птица.

Если она не поет -

это плохая примета,

это значит, что ваша картина

совсем никуда не годится;

но если птица поет -

это хороший признак,

признак, что вашей картиной

можете вы гордиться

и можете вашу подпись

поставить в углу картины

вырвав для этой цели

перо у поющей птицы. 

 

Елена Китаева

Анти-Превер.

 

Я ненавидел Превера. За его наивный детский взгляд, за его короткие, врезающиеся в память строчки, которым я никогда не мог до конца поверить. Потому что того, о чем он писал, попросту не бывает в жизни. Ни такой любви, ни такой мудрости, ни маленьких обыденных чудес, которые то и дело встречались в его стихах. И особенно я ненавидел его стихотворение о том, как нарисовать птицу. Может быть, потому, что втайне хотел, чтобы у меня дома жила птица. Не канарейка. Не попугайчики. А просто птица. Свободная. Как в стихотворении Превера. А может быть, потому что я мнил себя художником. Который никогда не рисовал птиц. «Ах, - восхищались мои друзья, - как ловко он это придумал!» «Ах, - восклицали подруги, - как это мило: птица сама прилетает и на жердочку в клетке садится!» А я скрипел зубами. И молчал. Хотя меня тянуло гаденько рассмеяться. Где они видели?! Как они могли даже представить?! Чтобы птица сама прилетала в клетку? Тем более в нарисованную… Но где-то в глубине моей души обитала маленькая... Обитала совершенно дурацкая надежда. Ночью, когда я спал – она вылезала. И шептала мне в ухо тонким сладеньким голоском. Что если бы я постарался. Если бы я только очень постарался. Я мог бы нарисовать клетку. В которую могла прилететь птица. Не канарейка. Не попугайчики. А просто птица. Свободная. Как в стихотворении Превера. И стала бы жить у меня дома. И петь свои песни. Потому что у такой птицы обязательно СВОИ песни. Не похожие на щебетание канареек. Или говорок попугайчиков. И тогда бы я не чувствовал себя таким одиноким. Даже со своими друзьями. Даже со своими подругами. Но я не мог ей поверить. Я не мог поверить Преверу. И поэтому я его ненавидел. Особенно его стихотворение. О том, как нарисовать птицу. 

 

И однажды я решил доказать своим друзьям. И своим подругам. И, в первую очередь, самому себе. Что Превер врет. Что чудес не бывает. И птицы не прилетают в клетки. Тем более нарисованные. И я нарисовал клетку. Правда, справедливости ради. Я должен сказать. Что клетка была не очень красивая. И в ней не было ничего. Ничего «красивого и простого, и очень нужного для птицы». Простая железная клетка. С деревянной жердочкой внутри. И я поставил ее на подоконник. А не в саду и не в роще. И стал ждать. Абсолютно уверенный. Что птица не прилетит. И только когда я лег спать. Тонкий сладенький голосок. Звучащий у меня в голове. Принялся напевать о том. Как было бы хорошо. Если бы у меня дома жила птица. И я проснулся под трели. И увидел птицу. Которая сидела в клетке. В простой железной клетке. На деревянной жердочке. Нарисованной на моем холсте. Стоящем на подоконнике. С видом на железные крыши. Раскинувшегося вокруг города. 

 

Я оцепенел. Я стоял и смотрел на птицу. А птица смотрела на меня. Круглым коричневым глазом. С капелькой любопытства. И с мягкой насмешкой. Как будто бы птица знала, что я никогда не верил. Но все-таки чуть-чуть надеялся. Что она прилетит. И я начал делать глупости. Я не стал прикрывать дверцу. Не стал убирать картину с подоконника и ставить на ней свою подпись. Как рекомендовал Превер. Но не стал я и стирать клетку. И рисовать дерево с зеленой листвой. Потому что оно бы смотрелось глупо. В моей холостяцкой квартире. Где не было ничего. Кроме скрипучей кровати. И колченогого стола, доставшегося от прежних хозяев. И двух кухонных табуреток. И холодильника, в котором стояла бутылка пива. И сваленных в угол холстов. На которых не было птицы. И я не стал рисовать свежесть ветра и ласку солнца. Потому что ветер и солнце свободно входили в мое распахнутое окно. И это было единственное достоинство моей холостяцкой квартиры. На шестом этаже старого дома, в котором не было лифта. И почему-то я был уверен. Что это не имеет значения. Что если бы это имело значение. То птица никогда не прилетела бы на подоконник. И не села на деревянную жердочку. В простой железной клетке. Нарисованной на моем холсте. И не стала бы петь. Я не стал приглашать своих друзей. И своих подруг. Которые бы восклицали: «Как это мило! Надо же, птица! Сама прилетела в клетку!» Я достал из холодильника пиво. И сел напротив птицы. И подставил лицо последнему летнему солнцу. И уже по-осеннему прохладному ветру. И стал слушать как она поет. И мне казалось, что ее голос похож на тонкий сладенький голосок. Моей дурацкой надежды. Который шептал мне во сне. Что когда прилетит птица, я больше не буду чувствовать себя одиноким. На тот самый тоненький голос. Которому я всегда возражал. Говоря, что чудес не бывает. Но сейчас я не хотел возражать. Просто сидел, потягивая холодное пиво. И слушал как поет птица. Тонким сладеньким голоском. Который казался знакомым. 

 

Опустился вечер. Внезапно. Как он всегда опускался на крыши раскинувшегося за моим окном города. И на небе появились первые звезды. Почти не видимые в рыжеватом сиянии. Видимые только в августе. Но и был как раз август. Окончилось пиво в бутылке. И из окна ощутимо потянуло промозглой сыростью. Обычной спутницей августовских ночей. Но я не закрывал окно. Потому что боялся спугнуть птицу. Которая все еще пела. И боялся лечь спать. Точнее, боялся проснуться. И увидеть, что птицы нет. Или вообще не было. Хотя мне хотелось спать. И я заснул сидя. И упал с табуретки. И проснулся на полу, замерзший и счастливый. Потому что птица по-прежнему сидела на тонкой жердочке. В простой железной клетке. Нарисованной на моем холсте. И по-прежнему пела. И ее круглый коричневый глаз смотрел на меня искоса. С мягкой усмешкой. И с задумчивым любопытством. Как бы говоря: «Вот ведь глупый! И куда я должна была деться?» И мне захотелось подпрыгнуть до потолка. И совершить подвиг. И купить для птицы самого лучшего корма и самой чистой воды. И украсить подоконник цветами. Вот только у меня не было денег. Были только мои картины. Которые никто не покупал. Но теперь – когда у меня была птица. Я знал, что у меня обязательно получится. Продать свои картины. И заработать денег. На корм для птицы. Потому что я больше не был одиноким. Как и обещал мне голосок. Звучавший в моих снах. И так похожий на птичий. И я выбрал две картины. Завернул их в газету. И сказал птице: «Я скоро!» Хотя немного боялся. Но уже не так сильно. 

 

Но когда я вышел на улицу, меня окружил город. Так не похожий на тот, который был виден из моего окна. В этом городе гудели машины, и звенели мобильники. И по улицам шел нескончаемый поток людей. Которые твердо знали. Что чудес не бывает. И в этом городе не было места для наивных стихов Превера. И для пения птицы. И для моих картин. Которые никто не купил. И мне пришлось занимать деньги у своих друзей. Занимать у своих подруг. И что-то врать. Потому что я не мог сказать им, что деньги нужны мне, чтобы купить корм для птицы. И самую чистую воду. И самые лучшие цветы. Для птицы, которой не могло существовать. В этом гудящем городе. Где не бывало чудес. И продавец в магазине, где торговали кормом, долго не мог понять, что мне нужен корм не для канареек. Или для попугайчиков. А просто для птицы. Свободной. Как в стихотворении Превера. Потом, наконец, ответил. Что свободные птицы не могут жить в клетках. И чтобы я возвращался, когда узнаю название. И я сдался. Я купил какой-то корм для какой-то птицы. И какую-то воду в ближайшем супермаркете. И горшок с полуувядшей бегонией у старушки из соседнего дома. Которая посмотрела на меня как на сумасшедшего. Потому что уже наступил вечер. И цветочные магазины закрылись. И для себя пачку сигарет и бутылку пива. Потому что на этом закончились мои небогатые средства. Занятые у моих друзей. И у моих подруг. 

 

Я вошел в свою комнату, где на подоконнике стояла картина. С нарисованной клеткой. В которой сидела птица. И птица взглянула на меня с неподдельной радостью и с легкой укоризной. Как будто говоря: «Ну и где ты так долго?» И я вывалил свои покупки на колченогий стол. И сказал: «Прости, птица, я не сумел купить тебе лучший корм. Или лучшую воду. И цветы, чтобы украсить подоконник. Ты выбрала неудачного художника, птица. Картины которого почти никогда не покупают. Потому что они не слишком хороши. Даже вот эта, с нарисованной клеткой. В которой ты сидишь. И я не знаю, почему ты решила, что должна прилететь ко мне». Но птица только посмотрела на меня круглым коричневым глазом, с легкой укоризной и с очевидным непониманием. Как будто говоря: «Ну какое это может иметь значение? Если я все-таки прилетела?» И поклевала нелучший корм у меня с ладони. Попила нелучшей воды из моего стакана. Который я тщательно сполоснул от вчерашнего пива. И снова уселась на свою жердочку в нарисованной мною клетке, рядом с печальной бегонией. И стала петь веселые звонкие песни. И тихие колыбельные песни. Пока я не заснул. Не чувствуя себя одиноким. В своей скрипучей кровати. Потому что я уже не боялся. Проснуться в пустой квартире. В которой нет и никогда не было птицы. 

 

На следующий день я продал пару картин. И этого хватило, чтобы вернуть хотя бы часть долга моим друзьям. И моим подругам. Которые тоже были художниками. И тоже не особо успешными. И купить бутылку дешевого коньяка. Как это было у нас принято. Когда кому-нибудь удавалось продать картины. И распить ее на квартире у одного из друзей. Или у одной из подруг. Потому что я не хотел вести их домой. Где ждала меня птица. Потом я честно пытался уйти пораньше. До того, как перестанет ходить метро. И мне будет не добраться до дома. А поскольку я был уже достаточно пьян. Я сказал им: «Понимаете. Там меня ждет птица. Она сидит на тоненькой жердочке. В нарисованной мною клетке. Как в стихотворении Превера. И смотрит на темный город, и на редкие звезды. И не поет. Потому что меня нет дома». «Ты чего? – сказали мои друзья. – Какая, к дьяволу, птица?» «Совсем очумел? – сказали мои подруги. – Таких чудес не бывает». И поскольку я был уже достаточно пьян. Я им поверил. И я не пошел домой, где ждала меня птица. А остался с друзьями. 

 

Поутру у меня болела голова. И все казалось немножечко странным. Потом я понял, что просто привык. Всего за три дня. Привык просыпаться каждое утро под пение птицы. Сидящей на тоненькой жердочке. В нарисованной клетке. На подоконнике моей квартиры. В которой я сегодня не ночевал. Держась за стенку, я доковылял до ванны. И плеснул холодной воды в лицо. И пересчитал оставшуюся в кармане мелочь. Которой едва хватало на корм. Для моей обиженной птицы. Так и оставшейся вчера голодной. По моей вине. Я не стал будить своих друзей. И своих подруг. Которые еще спали. Я тихо притворил дверь. И вышел на улицу. Где наступила осень. И шел дождь. И холодный ветер кидал его в лица прохожих. Как кидал должно быть в мое открытое окно, где стояла картина. В которой жила птица. Свободная птица. Та, что давно должна была бы улететь на юг. Если бы не прилетела вместо этого в железную клетку. Нарисованную мною. Чтобы доказать, что чудес не бывает. Я зашел в магазин, где торговали кормом для птиц. И выгреб из кармана мелочь. Которой едва хватало на пригоршню корма. И протянул ее продавцу. Тому самому, который сказал. Что свободные птицы не могут жить в клетке. И был прав. 

 

Я вошел свою квартиру, где ветер врывался в окошко вместе с дождем. И мял листья бегонии. И поливал картину. На которой, как ни в чем не бывало, сидела птица. И ее горлышко трепетало. В предчувствии песни. И должно быть оттого, что пока я шел, я представлял ее обиженной и несчастной. Рисовал ее себе нахохленной и замерзшей. И проклинал себя. Сейчас я почувствовал. Что начинаю злиться на птицу. Именно из-за того. Что она хорошо себя чувствовала. И не казалась обиженной. А радовалась моему приходу. Как будто ничего не произошло. Как будто я не оставил ее одну. На ветру и дожде. Без воды и корма. Как будто там, у своих друзей и подруг, я не поверил на короткий миг. Нет, на несколько часов. Что чудес не бывает. А теперь она сидела передо мной, как ни в чем ни бывало. И смотрела на меня круглым коричневым глазом. С нежной усмешкой. И терпеливым прощением. Как бы говоря: «Я знаю все, что ты мне можешь сказать. Но это не важно. Ты пришел. И теперь все будет хорошо». Я пересек свою комнату в несколько широких шагов. И захлопнул окно. И смахнул с подоконника воду. На пол, где и так была лужа. Я резким движением придвинул табуретку. И сел прямо напротив птицы. Глядя в ее круглый немигающий глаз. «Ну что, птица, - сказал я незнакомым мне самому голосом. В котором не было надежды. Зато звучала решимость. – Теперь ты видишь, какой я на самом деле? Я неудачливый художник. У которого крайне редко бывают деньги. Который даже не знает твоего названия. И не может купить тебе самый лучший корм. И самую лучшую воду. И украсить подоконник цветами». Но птица по-прежнему смотрела на меня, не мигая. Как бы спрашивая: «Неужели ты думаешь, что я этого не знала? До того, как я к тебе прилетела?» Правда, мне почудилось, что ее оперение немного поблекло. И вообще она показалась мне меньше. Но я подумал, что причина в дожде. Который все еще не просох на холсте. И разозлился сильнее. На ее очевидное непонимание. И на собственную беспомощность. «Я не смогу позаботиться о тебе птица. Даже когда у меня появятся деньги. Я буду забывать покормить тебя. Или закрыть окошко. И верить своим друзьям. Когда они говорят, что чудес не бывает. И ночевать вне дома. Оставляя тебя одну». Мне показалось. Что птица еще больше уменьшилась. И стала темнее. И нахохленней. Но она по-прежнему смотрела на меня круглым коричневым глазом. С нежной укоризной. И непонятной обидой. Как бы говоря: «Неужели ты думаешь, что я не знала и этого? Когда прилетела к тебе. Потому что тебе нужна была птица». И я почувствовал жалость. И вину. И злость. На себя. И на птицу. И моя решимость окрепла. Я вскочил со стула. И продолжал говорить. Расхаживая по комнате. И подкрепляя слова энергичными взмахами. «Ну посмотри же, птица! Я даже не удосужился нарисовать тебе дерево. Дерево с зеленой листвой. И выбрать на нем лучшую ветку. Как обещал Превер. Ни свежести ветра. Ни ласки солнца. Ни звона мошкары, что в горячих лучах резвится. Ничего этого я не удосужился нарисовать для тебя. И не удосужусь. Уж я-то знаю себя, птица. То у меня не будет вдохновения. То времени. То денег, для того чтобы купить краски. А впереди зима. Длинная, темная, злая зима. Которую ты проведешь на вот этой вот самой жердочке. В нарисованной клетке. Улетай от меня! Слышишь, улетай, покуда не поздно!» Я остановился, упершись во входную дверь. И обернулся посмотреть на реакцию птицы. И издалека мне показалось. Что она стала совсем маленькой. Меньше воробья. И совсем темной. Я не мог разглядеть ее глаз. Но чувствовал взгляд. Полный обиженным недоумением. И робким вопросом. Как бы говорящий: «Я готова так жить. Почему ты меня прогоняешь?» «Да пойми же! Ты свободная птица! А свободные птицы не могут жить в клетке!» И я выскочил на площадку. И закурил. Дрожа от страха. Что она улетит. Что она останется. И от обиды на птицу. Которая не поняла моего благородства. И мою великую жертву. 

 

И только после второй сигареты. Когда дрожь отступила. Я осмелился открыть дверь. В свою холостяцкую квартиру. Где было совсем темно. Потому что наступил вечер. А небо было затянуто тучами. И я не стал зажигать свет. И подошел к подоконнику. На котором стояла бегония. И картина с нарисованной клеткой. В которой больше не было птицы. Как я и боялся. Как я и надеялся. Я лег на кровать. И стал смотреть в потолок. Нет, я не плакал. Потому что был слишком измучен. Даже для слез. Даже для сна. Я просто лежал и смотрел в потолок. Мечтая услышать голос. Который сказал бы. Что я поступил правильно. Но этой ночью стояла полная тишина. 

 

Нет, я не выкинул картину с нарисованной клеткой. Не поставил ее в угол к другим неудачным картинам. На которых не было птиц. Она так и стоит у меня на окне. Рядом с бегонией. Которая воспрянула. И готовится зацвести. Может быть из-за того, что я ее регулярно поливаю. Иногда остатками вчерашнего пива. Понимаете, уже на следующий день. Когда я встал с постели. После бессонной ночи. Я подумал. Я вспомнил. Что окно было закрыто. И птица не могла улететь. Кроме того, вот здесь. Видите, над самой жердочкой? Маленькое черное пятнышко. Которого точно не было. Когда я рисовал клетку. Поэтому я и не убираю остатки корма. И я надеюсь. Надеюсь. Знаете, такая маленькая. Такая дурацкая надежда. Которая шепчет мне в ухо. Особенно когда я сплю. Тонким сладеньким голоском. Так похожим на голос птицы. Что на самом деле, птица никуда и не улетала. И если я захочу. Если я очень-очень захочу. Если я скажу ей. Как она мне нужна… Но я боюсь. Я боюсь


Источник: http://atmeclub.com.ua/articles/118


Закрыть ... [X]

Как нарисовать птицу - Дом Солнца Стихи по теме Как нарисовать птицу Вязание крючком подошва для пинеток

Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи Как нарисовать птицу стихи